|
Отрывки из книги Дж. Хэрриота «Из воспоминаний сельского ветеринара» Теперь у меня за спиной было полгода нелегкого применения своих профессиональных знаний. Семь дней в неделю я лечил коров, лошадей, свиней, собак и кошек – утром, днем, вечером и в те часы, когда весь прочий мир крепко спал, я содействовал отелам и опоросам, пока руки не сводила судорога, а кожа на них не обдиралась чуть ли не по плечо. Меня сбивали с ног, топтали, щедро обдавали всякого рода пахучими благовониями. Я на деле ознакомился с целым спектром разнообразных болезней, угрожающих домашним животным, и тем не менее в глубине моего сознания какой-то злоехидный голосок все чаще уверял меня, что я не знаю ничего. Ну просто ничего. Странно! Ведь эти полгода опирались на пять лет приобретения теоретических познаний – когда я медленно, мучительно переваривал тысячи фактов и старательно, точно белка орехи на зиму, собирал запасы всяких полезных сведений. Начав с изучения растений и простейших форм животной жизни, я добрался до препарирования в анатомической лаборатории, до физиологии и до обширной сухой терапии фармакологии, а затем патология сорвала занавес невежества и впервые открыла мне глубокие тайны. После чего паразитология – совершенно особый густонаселенный мир червей, блох, клещей. И наконец, терапия и хирургия – кристаллизация всех моих познаний, чтобы применять их для спасения животных от любых болезней и травм. Не говоря уж о всяческих других дисциплинах- физике, химии, санатории и гигиене, - ну ничего не упустили. Так почему же мне кажется, что я ничего не знаю? Почему я все больше чувствую себя астрономом глядящим в телескоп на неведомую галактику? Это ощущение, что я ощупью брожу у самого края безграничных пространств, наводило уныние. Тем более, что каждый встречный оказывался большим докой по части лечения животных. Работник, который придерживал коровий хвост, сосед с ближней фермы, собеседник за кружкой пива, приходящие садовники – все они отлично разбирались в любых болезнях и не скупились на безапелляционные советы. Я перебирал в памяти всю свою жизнь. Хоть когда-нибудь жила во мне твердая вера в абсолютность моих познаний? И внезапно прошлое ожило. Я перенесся в Шотландию. Мне вновь было семнадцать лет, и я вышел из-под арки Ветеринарного колледжа на Монтроуз стрит. Я был студентом уже целых три дня, но только сегодня испытал восторг удовлетворения. Нет, я ничего не имел против ботаники и зоологии и с готовностью приобщался к ним, но сегодня я познал основы основ: я прослушал первую лекцию по животноводству. Темой было строение лошади. Профессор Грант повесил изображение лошади в натуральную величину и прошелся по нему указкой от носа до хвоста, обогащая наш лексикон такими названиями, как «холка», «путо», «скакательный сустав», и прочими звучными лошадиными терминами. Профессор был прекрасный лектор – для оживления он не скупился на практические указания вроде «Вот тут мы обнаруживаем гнойный синовит» или «Здесь надо искать провисание медвежьей бабки». Он говорил о параартикулярной флегмоне, гнойном остеоартрите, ламините и гниении стрелки мякиша – о всем том, что нам предстояло изучать четыре года, но это придавало лекции зримость и весомость. Пока я спускался по уходящей вниз улице, у меня в голове продолжали звучать все эти слова. Вот к чему я стремился! Я словно благополучно прошел церемонию посвящения и стал членом замкнутого общества, куда посторонние не допускаются. И к тому же на мне был новехонький макинтош со всевозможными ремешками и пряжками. Полы его заполоскались у моих колен, когда я свернул на оживленную Ньютон-роуд. И не поверил своим глазам. Передо мной была лошадь! Какая удача! Стояла она у библиотеки за Куинз-Кросс, будто наследие былых веков, понурясь между оглоблями угольной повозки, черного островка в потоке автомобилей и автобусов. Прохожие равнодушно проходили мимо, словно не замечая ее, но я-то знал, что мне улыбнулось счастье. Лошадь. Не какая-то картинка, а живая, настоящая лошадь. В голове у меня заклубились слова, почерпнутые на лекции: «маклок», «сезамовидная кость», «венчик». И все отметины –«звездочка», «проточина», «белокопытность». Я стоял на тротуаре и критически озирал коня. Разумеется, любой прохожий мог сразу понять, что перед ним – истинный знаток. Не какой-нибудь невежественный зевака, но человек, который знает и понимает все. Меня одевала зримая аура лошадничества. Засунув руки в карманы макинтоша, я прошелся взад и вперед, выискивая признаки заковки, провисания медвежьей бабки или отслоения роговой каймы. Осмотр мой был настолько добросовестным, что я зашел с другой стороны коня в гибельной близости от мчащегося потока машин. Я покосился на спешащих прохожих. Никто, казалось, не замечал меня – даже конь. Крыпный – ладоней семнадцать в холке, не меньше, - он апатично погладывал вдоль улицы, скучающе опираясь, то на одну заднюю ногу, то на другую. Мне было ужастно жаль расставаться с ним, но осмотр я завершил, и пора было идти дальше. Однако мне непременно хотелось как-то дать знать коняге, что я понимаю его трудности, что мы с мин члены одного братства, и, быстро зайдя спереди, я похлопал его по шее. Со стремительностью змеи конская морда метнулась вниз, и мое плечо сжали огромные сильные зубы. Коняга прижал уши, злобно закатил глаза и почти приподнял меня над землей. Я беспомощно свисал из его пасти как перекушенная марионетка. Я извивался, брыкался, но зубы продолжали крепко меня держать. Вот теперь прохожие утратили равнодушие. Человек, нелепо болтающийся под лошадиной мордой, заслуживал внимания, и вскоре уже образовалась порядочная толпа, люди в задних рядах вставали на цыпочки, чтобы ничего не упустить. Какая-то старуха в ужасе причитала: -Бедный мальчик! Помогите же ему! Нашлись храбрецы, которые попытались было извлечь меня из лошадиной пасти, но коняга зловеще фыркнул и плотнее сжал зубы. Со всех сторон неслись советы противоположного свойства. Две хорошенькие девушки в первом ряду обессилено хихикали, а меня снедал едкий стыд. В ужасе от смехотворности моего положения я принялся отчаянно размахивать руками, и воротничок рубашки туго сжал мне горло, а по макинтошу потекли струйки лошадиной слюны, я чувствовал, что вот-вот буду удавлен собственны воротничком и уже оставил всякую надежду на спасение, как вдруг толпу растолкал какой-то человек. Он был маленький и щуплый. На черном от угольной пыли лице сердито сверкали глаза. Через руку были переброшены два пустых мешка. -Это что ж такое, прах побери? – завопил он, и в ответ нестройный хор голосов предложил несколько объяснений. -Чего ты к коню полез, придурок? – рявкнул он мне в самое лицо. Но я не ответил, потому что мои глаза вылезли на лоб, язык грозил последовать их примеру, и настроения разговаривать у меня не было. Угольщик обрушил свой гнев на конягу. -Отпусти его, чертов сын! Отпусти та-та-та, кому говорят! Ничего не добившись, он злобно ткнул упрямое животное в брюхо большим пальцем. Коняга сразу понял намек и разжал зубы, как послушная собака, роняющая кость. Я рухнул на колени и насколько минут придавался размышлениям на сточной решетке, стараясь перевезти дух. Крики щуплого угольщика доносились до меня словно откуда-то издалека. Потом я встал на ноги. Угольщик все еще орал, а толпа одобрительно ему внимала. -Чего ты к нему полез?...Ты моего та-та-та коня не трожь!... Вот позову полицию!... Я посмотрел на свой новенький макинтош. Плечо было изжевано. Мне захотелось побыстрее ретироваться, и я начал пробираться сквозь толпу. Некоторые смотрели на меня сочувственно, но остальные ухмылялись. Наконец я выбрался на волю и прибавил шагу, но и за углом до меня долетел крик угольщика: -Коли у тебя никакого понятия нет, так чего ты полез? Отрывки из книги Дж. Филлис "Основы выездки и езды" Я выезжаю только чистокровных лошадей, но из этого не следует, что я считаю лошадей трех четвертей и половины крови негодными под седло. Я просто предпочитаю чистокровных. Большого роста в лошади не ищу. Лучшим ростом считаю для лошади от 2 арш. 2,5 вершк. до 2 арш. 3,5 верш.; даже от 2 арш. 3,5 вершк. До 2 и 4 верш. Выбирая лошадь, надо, прежде всего, отдать себе отчет, в общем, ее виде. Если первое впечатление удовлетворяет меня, я рассматриваю ее подробно, причем мирюсь с некоторыми несовершенствами. Если первое впечатление невыгодно, то я осматриваю тщательнее и не так снисходительно. Совершенства в мире нет. Особенно следует обращать внимание на то, как лошадь идет, на поводу и под седлом: шагом, рысью и галопом. Лошадь должна иметь: красивую голову, более или менее гибкую шею, развитой затылок, более или менее высокую и длинную холку, короткие и широкие спину и поясницу, высокую, короткую почку, длинную отлогую лопатку, длинные, широкие окорока и бедра. Для переда: длинное и широкое предплечье, короткое берцо, скорее длинную, чем короткую бабку. С прямым путовым суставом лошадь бракую. Такой сустав не имеет упругости и, понятно, нога верно ступать. Обращаю внимание на пятки. Сжатые пятки - большой порок. Я не кую своих лошадей, покуда они работают на мягком грунте. Некованная лошадь ступает на углы стрелки и раздает пятки. Лошадь должна быть горяча. Горячая лошадь никогда не может быть пугливой, беспокойной и упрямой. И так, Сентябрь до конца Декабря - покой и уход. Январь-Март - работа в манеже. Апрель-Июнь - повторение и развитие на открытом воздухе работы, пройденной перед тем в манеже. В Июле отправляю лошадь в деревню. Там она пасется на подножном корму, но получает и овес. Это ее каникулы. В Августе возобновляю работу на воле, а так как лошадь отдохнула и набрала сил, то приступаю к высшей езде. Лошадь предшествующей выездкой уже уравновешена, легка и втянута в работу, а потому успеха достигаю быстро и выездку высшей школой обыкновенно, кончаю к концу Декабря, хотя иногда случается затянуть ее еще месяца на два, если попадется трудная лошадь, или требуется более сложная езда. По окончании выездки, даю лошади две недели отдыха, а затем, если можно, отправляю ее на охоту. Тогда только я считаю лошадь вполне готовой. Таким образом, я получаю: прекрасную лошадь для прогулки весной и летом, стойкую охотничью лошадь для осени, и приятную лошадь высшей школы для езды в манеже зимой. Вопреки множеству росказней, я убежден, что глаза человека не имеют никакого влияния на лошадь. Смотрите на лошадь строго, гневно, ласково - лошадь ничего не заметит. Много опытов в этом направлении делал я над молодыми и старыми лошадьми. Если у всадника работают только мускулы лица, а корпус, руки и ноги не подвижны, то лошадь ничего не испытывает. Пробовал я делать грозные глаза, улыбаться, но этим не производил на лошадь ни малейшего эффекта. Делайте гримасы, показывайте язык Вашим лошадям и ни одна из них ничего не заметит. Иное будет при малейшем движении корпуса, особенно рук. Голос, конечно, только звук его, сильно действует на лошадь, т.е. остается у нее в памяти. Голос служит драгоценным помощником при дрессировке на свободе. Обыкновенно слова команды, - шагом, рысью и галопом произносятся тоном, отвечающим живости аллюра, т.е. - шагом, - спокойным, рысью, - повышенным, а галопом, - строгим голосом. Скомандуйте ровным голосом в галоп, - лошадь пойдет шагом; крикните строго: шагом - лошадь пойдет галопом. Голос одинаково полезен и при выездке лошади под седло. Когда лошадь бьет, становится на дыбы, вообще сопротивляется, я наказываю ее хлыстом и шпорами и, в тоже время, строго браню. Приучается лошадь к голосу легче всего, когда слышит его при награде и ласке. Оставить корду и бич, принимаюсь за трензель и хлыст. Трензель заменяет корду, а хлыст - бич. Работаю тем и другим, как бы теми же кордой и бичом. Лошадь у барьера, идет налево, я стою у ее левого плеча. В левую руку беру концы трензельных поводьев и хлыст. Хлыста лошадь видеть не должна, почему и держу его вдоль левой ноги. Правой рукой беру ровно и крепко трензельные поводья, близко ото рта лошади, под ее подбородком. Делаю несколько шагов вперед. Если лошадь подается за мной сразу, то я ласкаю ее. Если лошадь упирается, то, занося левую руку назад, концом хлыста я слегка трогаю около ее подпруги. Надо понять и помнить, что в этот момент лошадь не понимать, что от нее требуют, и не отдает себе отчета в том, какими принудительными средствами располагает берейтор. Лошадь, пока, испытала только успокоительное влияние ласки, но еще не боится наказания. Вспомним, что выездка основана на своевременном применении того и другого. ВЕРСАЛЬСКАЯ ШКОЛА (АКАДЕМИЯ) ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ, основана в 1680 во Франции в Версале. В ней преподавали выдающиеся мастера верховой езды Гериньер, Боше и др. Искусство высшей школы верховой езды достигло здесь наивысшего расцвета. В 1830 на базе Версальской школы создана Сомюрская школа верховой езды. Приемы и упражнения, которые применяются, в так называемой, высшей езде, будут составлять предмет предлагаемого исследования. Упражнения эти представляют из себя, продолжение и развитие приемов обыкновенной езды. Выполнение этих упражнений труднее; они менее в ходу. Некоторые движения, исполняемые при езде высшей школы естественны - некоторые же искусственны. Часто приходится слышать, что высшая езда, преждевременно расслабляет лошадь, разрушает и калечит ее. Говорят: может ли лошадь безнаказанно, не расслабляя сухожилий и связок, исполнять столь трудные упражнения? - Ответ, однако, просто: посмотрите на акробатов, которые тоже напрягают силу и энергию. Разве они расслаблены? Разве разбиты их руки, ноги, плечи? Напротив, даже по наружному виду своему, они бросаются в глаза своими развитыми и твердыми, как сталь мускулами, своим здоровым видом. Несомненно, ездой высшей школы разрушено много лошадей. Но тут дело не в приемах езды, а в том, что лошадей недостаточно подготавливают предварительной выездкой, да и выездка ведется дурно. Выездка лошади есть искусство. Между представителями этого искусства, попадаются и шарлатаны, и эмпирики. Если лошадь выезжать методически, то упражнения, через которые ее приходится проводить, не только не разбивают, но укрепляют ее. Уходя с сайта, незабудь кликнуть по банеру. |
